«Я оставил его в живых»

К 65-летию Великой Победы

1944 год, июль. Войска 3-го Прибалтийского фронта после затяжных боев под Псковом наконец прорвали немецкую оборону на южном фланге фронта и захватили плацдарм на западном берегу реки Великой. Нашу бригаду в срочном порядке перебросили с псковского направления на плацдарм, откуда через пару дней началось наступление.

Сначала шли с пехотой, а когда в бой ввели танки, то мы вместе с моим другом Митей Шиленковым взобрались на броню одного из поддерживавших пехоту танков. По счастливой случайности в тот день мы остались живы. Когда взяли какой-то небольшой посёлок и танк остановился, мы спрыгнули и отбежали метров на двадцать. В эти минуты водитель решил продвинуть танк то ли вперёд, то ли чуть в сторону. Стоило ему только тронуться, как раздался оглушительный взрыв – танк напоролся на мину. Помню, как летел сверху сорванный каток танка и как врезался в землю в метре от меня. Экипаж танка погиб, а развороченная машина осталась на месте.

Вскоре начались бои на территории Латвии. Когда линия фронта находилась недалеко от небольшого городка Лиепна, нашему артдивизиону было приказано поддерживать огнём батальон. Командир дивизиона капитан Даниил Папоротный приказал нам – четверым разведчикам - идти в батальон и ждать его и радистов на командном пункте.

Капитан Папоротный задерживался, и мы решили оставаться в батальоне, ждать его прихода или какого-то указания. В это время батальон без артиллерии и повозок, а только с противотанковыми ружьями и 82-миллиметровыми миномётами вошёл в лес. Ввязываться в бой без приказа командира было запрещено. Пройдя лесами по немецким тылам километров пятнадцать, а может быть, и больше, к вечеру вышли к дороге. Там стояли три или четыре домика с хозяйственными постройками. Когда стемнело, было приказано занять позиции и окопаться в полный профиль. Задача состояла в том, чтобы перерезать дорогу, перекрыть движение транспорта к Лиепне и удерживать позиции до подхода наших частей. Пока окапывались, по дороге проехали три машины, но мы их пропустили.

Утром, когда немецкая колонна из трёх или четырёх машин оказалась в центре нашей засады, нам было приказано открыть огонь. Из машины выскакивали солдаты, но уйти не удалось никому. Мы быстро столкнули машины с проезжей части, оттащили убитых и освободили проезд. И так несколько раз…

Но вот на дороге показалась штабная машина. Немцы, не доехав до нашей засады и, видимо, заметив расстрелянные машины, а может быть, потому, что по машине преждевременно открыли огонь, резко затормозили, попытались развернуться и умчаться. Но не удалось. Из машины выскочили четверо военных и попытались скрыться в лесу. Троих застрелили, а четвёртый с радиостанцией за спиной, падая и вставая, продолжал бежать к лесу. Я выскочил из окопа и, стреляя из автомата, бросился за ним.

Расстояние между нами сокращалось, и когда до него оставалось метров тридцать, немец упал. Не ведая ещё, убит он или ранен, я побежал к нему и крикнул: «H?nde hoch!»

Немец был жив и задыхался то ли от страха, то ли от бега. Он выхватил из кармана френча какой-то листок и прижал его к лицу. Не сомневаясь, что пленный хочет съесть шифр или какой-то документ, я выхватил у него этот листок. Но листок оказался всего лишь фотографией юной и удивительно красивой женщины. Видимо, пленный, прощаясь с жизнью, целовал фотографию. Помню, что она была отпечатана на открыточной бумаге коричневатого или зеленоватого оттенка. У нас тогда таких фотографий почти не делали.

Немец стоял на коленях с поднятыми руками и, не сомневаясь, что наступил конец, пытался сквозь слёзы что-то сказать. Но кроме того, что он из Судетской области, я ничего не понял. Да, честно говоря, мне было безразлично, откуда он - из Судетской области или из Берлина. Это был враг, а моей заповедью, молитвой в те годы были слова Константина Симонова:

Так убей же хоть одного.

Так убей же его скорей.

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей.

Товарищи торопили меня: «Кончай с ним возиться». И они были правы. Правы потому, что мы находились в тылу немецких войск, и понимали, что держать пленного негде, да и, честно говоря, никому он там не был нужен…

Мне тогда было двадцать лет, а пленный, полагаю, года на два или на три старше. Был он высокого роста, русоволосый, с продолговатым лицом. А погоны, если не ошибаюсь, были сержантские.

Я отобрал у пленного документы и часы. Оружия у него не было. Может быть, осталось в машине… Радиостанция оказалась простреленной.

«Кончай с ним возиться!» Но вопреки логике, внутренний голос подсказал мне поступить иначе. Смешивая русские слова с немецкими, я, как мог, сказал пленному: «Если останешься жив, скажи этой фрау, что она спасла тебе жизнь». И отдал фотографию. Понял ли он, что я сказал, не знаю.

Пленного я запер в сарае рядом с моим окопом. В нём он и просидел пару дней, пока мы удерживали занятые позиции.

Надо полагать, выход батальона в тыл немецких войск и перекрытие дороги были запланированы командованием как часть общей операции, рассчитанной на продвижение наших войск. Однако потеснить противника не удалось. Линия фронта к нам не приблизилась. Немцы начали атаковать, пытаясь выбить нас с занимаемых позиций. Положение батальона осложнилось. К счастью, дело не дошло до применения противником танков, так как у нас кроме противотанковых ружей и гранат ничего более мощного не было. А отдалённость линии фронта лишала надежды на артиллерийскую поддержку.

Я рассказываю о событиях так, как понимал их тогда, будучи рядовым солдатом, которому, разумеется, не были известны ни планы командования, ни детали проводившейся операции. Поэтому допускаю, что моя оценка происходивших событий может быть и ошибочной. Но такими сохранила их моя память.

Не буду описывать детали боя, в результате которого батальон вырвался и ушёл в лес. А мой пленный помогал выносить раненого в живот разведчика Кабричидзе. Когда прорвались к своим, передали Кабричидзе в очень тяжёлом состоянии медикам, а пленного – какой-то части. О судьбе раненого товарища, как и о судьбе пленного, я ничего не знаю.

Когда мы вернулись, узнали, что капитан Папоротный с радистами и группой ребят пытались догнать батальон, но напоролись на немцев, и в этой стычке капитан погиб. Тогда же погиб и мой друг разведчик Дробыш. Те, кто был с капитаном, вынесли убитых и вернулись в дивизион. А мы сражались в составе батальона, не имея связи с дивизионом и не ведая о гибели командира. В дивизионе мы узнали, что и нас, ушедших с батальоном, уже не надеялись увидеть живыми. Но судьба решила по-своему. Вот коротко и вся история.

Перечитывая письма тех лет, я нашёл несколько строк о взятом под Лиепной пленном и невольно подумал, а вдруг он и та красивая женщина живы. И признаюсь, был бы рад, если бы так оно и случилось. А если их уже нет, то, быть может, у их потомков до сих пор хранится та фотография, которую он целовал и которая помогла тогда сохранить ему жизнь.