Как я полюбил классическую музыку

Музыка, мне кажется, сопровождала меня всегда, по крайней мере, с  раннего детства. Чуть ли не с трёх-четырёх лет, как мне кажется.

Вспоминаются тогда ещё неведомые, но уже узнаваемые  голоса Сергея Лемешева, Ивана Козловского или Георга Отса. А его ария Мистера Икс из «Принцессы цирка» Кальмана надолго казалась мне эталоном серьёзной и почти классической  мелодики.

Среди нескольких десятков бессистемного набора пластинок ещё на 78 оборотов, купленных дедушкой или родителями ещё в сороковых-пятидесятых, было несколько народных песен и даже опереточных арий. Всё это потом частенько крутилось у дедушки на послевоенном граммофоне и бесспорно настраивало на позитив. И хотя мои родители никогда не занимались музыкой и не играли ни на одном музыкальном инструменте, но петь любили (и вполне недурно) в застольной  компании друзей по большим праздникам.

Музыке я тоже никогда специально не учился, со скрипкой в футляре или с нотами на мучительное обучение, как некоторые, не ходил. Видимо, родителям тогда этакое и в голову не приходило.

С моей большой наследственной близорукостью (до -13 в лучшее, то бишь худшее время) я, прежде всего, тяготился невозможностью заниматься своим любимым футболом. Но отводил душу в дворовом и школьном футболе, где играл вполне на уровне и может даже лучше.  

Тотальное же вторжение музыки в мою жизнь началось с появления в нашей  семье первого магнитофона «Днепр-12». Мой старший брат Ростик довольно оперативно и неплохо наладил поступление в семью музыкальных новинок из своей околостуденческой среды. Как-никак всё же на шесть лет старше!

Так что и я достаточно беспроб­лемно влился в новую для себя музыкальную струю. Вначале это были в основном британцы – Beatles, Rolling Stones, Searchers, Hermans Hermits, Hollies, Animals, Who, Troggs. За ними позже последовали заокеанские Чак Берри и Элвис, Билл Хэйли и Рой Орбисон, Литл Ричард и Monkees, Lovin Spoonful, Turtles и Byrds.

И как же всё это было ново и здо́рово! Они не только открывали мне совершенно по-новому звучащий окружающий мир, но главное – говорили на доступно понятном, хотя всё ещё незнакомом английском музыкальном языке.  

NOTA BENE. В шестидесятых годах теперь уже далёкого ХХ века – в эпоху расцвета радио, ламповых приёмников и первых кассетников – музыка на пространствах нашей «шестой части суши» стала, пожалуй, главным из искусств. Она обладала волшебной способностью просачиваться сквозь любые границы, стены и идеологические препоны.

Если литературу и кино «сверху» процеживали так тщательно, что понять реальные мировые тенденции было почти невозможно, то музыка оставалась уникальным источником информации, меняющим наши взгляды на мир. Менее массовые живопись или скульптура переваливали через «железный занавес» как бы неохотно и «со скрипом», а музыку было просто не остановить. Даже сверхмощные «глушилки» не могли полностью заглушить западный эфир: музыка доходила до нас всеми правдами и неправдами, причём довольно оперативно.

В то время музыку слушали чаще всего дисками, а не так, как в третьем тысячелетии - лишь отдельными хитами из стримингов или FM.

Забугорное радио могли слушать далеко не все, да и оно крутило чаще всего лишь хиты. Так что при относительной дешевизне пластинок Там, сюда везли их все, кто мог - от дипломатов, космонавтов, торгпредов и моряков до иностранных студентов в наших вузах, спортсменов и случайных туристов.

При тотальном дефиците оригиналов для широких масс населения доморощенные умельцы  ухитрялись наладить производство знаменитых ныне пластинок «на костях», то есть записанных на отработанных рентгеновских снимках). Эта кустарщина оказалась наиболее простым и эффективным способом перезаписи. К тому же при массовом спросе многочисленные «писатели» оперативно «расписывали» пластиночные новинки на бобины и кассеты всем желающим и могущим заплатить. И работали они куда оперативнее и уж точно масштабнее отечественных студий грамзаписи. Так что было бы желание, а многое (если не всё) можно было разыскать и записать.

Со временем, это уже в конце 70-х, кое-что (из обычно не вызывающих наверху никаких идеологических или жанровых отторжений) всё же стало появляться и на монопольной фирме грамзаписи «Мелодия».

Стали вначале робко, но всё же появляться лицензионные издания, поток которых никакими дуршлагами уже было не процедить. Вначале даже в государственной «Мелодии», не слишком-то заморачивавшейся всякими там непонятными лицензионными отчислениями и нарушением авторских прав. Пояснялось это себе и другим так, что никаких международных конвенций СССР не подписывал. А потому и соблюдать их и чьи-то там авторские права не собирается. Вот и появлялись на пластинках загадочные песни «Солнце восходит» и «Потому что» неназванного вокально-инструментального ансамбля (Англия, «Мелодия», С62-05613-14) ценой в 1 рубль.

Лишь продвинутые могли догадаться, что это были Here comes the sun и Because от Beatles. Благо, что хоть авторов уже стали указывать, а не так как с битловской Girl. Она впервые когда-то выстрелила у нас в сборнике «Музыкальный калейдоскоп» (VIII серия,1967 г.), где безапеляционно стояло «музыка и слова народные» («Мелодия», 33Д-29227).

Тогда же всё чаще стала звучать на радио и ТВ инструментальная музыка оркестров Рэя Конниффа и Херба Алперта, Джеймса Ласта и Поля Мориа, а также Карела Влаха или Карела Дубы из соцлагеря.

Отечественные оркестры и ансамбли ничего подобного ещё не играли.  Активно в своё и наше поп-просвещение включились и «ребята-демократы» из соцлагеря. Необычно звучавшие польские Czerwone Gitary, Skaldowie, Сzerwono-Czarni, Niebiesko-Czarni, No To Co уже самими названиями  будоражили воображение.

Кстати, Nie Zadzieraj Nosa группы Czerwone Gitary я впервые услышал именно «на костях». В 60-х в небольшом кафе вблизи моего дома появился музыкальный автомат, в котором за пятак можно было выбрать мелодию из нескольких десятков размещённых там синглов. Считается, что тогда больше всего в СССР было таких автоматов Meloman польской фирмы Unitra Fonica.

Но как мне помнится, все синглы были чешской фирмы Supraphon, так что, думаю, что и сам автомат был оттуда.

Из киномелодий там звучавших вспоминаются оркестровки прилипчивой темы Элмера Бернстайна из любимого вестерна «Великолепная семёрка» и оскароносной мелодии Эрнеста Голда из фильма «Исход».

Также из стран «Варшавского договора» до нас докатилась и первая волна биг-бита, тогда ещё не совсем понятной в начале 60-х соцстрановской смеси рок-н-ролла, скиффла и ритм-энд-блюза. А уж появление в кинопрокате чешских «Стариков на уборке хмеля»(1964) и польского «Самозванца с гитарой»(1966; правда, на наших кинопросторах фильм появился только в 1970-м, видимо, почти пять лет наверху размышляли «как бы чего не вышло?»). Они уже открыли глаза, а не только уши, на эту новую музыку.

На Западе его привычнее называли «мерси-бит», застолбив его происхождение именно с берегов реки Мерси, на берегах которой Ливерпуль ковал музыкальную революцию.

Бесспорные классики жанра Beatles менее чем за десятилетие  совершили невероятный качественный рывок от простого и бесхитростного Please please me (1962) до шедеврально записанного и сыгранного Abbey Road (1969), увлекая за собой и других самых активных и ищущих.

Если и не в одном ряду, то точно в одном эшелоне, у истоков стояли рядом Rory Storm & The Hurricanes, Merseybeats, King Size Taylor & The Dominos, Swinging Blue Jeans, Gerry & The Pacemakers, Searchers и многие другие.

И пошло, и поехало!.. За 60-е  поп- и рок-музыка уже окончательно вылезли из детских штанишек. И всё же для нас они казались скорее  бестелесными духами лишь с голосами, ведь их лиц ни на фото, ни на телеэкранах было не найти.

Настоящий прорыв «железного занавеса» лично для меня состоялся 30 августа 1970 года во время фестиваля песни в польском Сопоте. Этот фестиваль всегда казался нашим власть имущим весьма благонадёжным и бесконфликтным, поэтому его (невероятно!) позволяли транслировать в прямом эфире, то есть без купюр и сокращений. И вдруг в финале воскресного концерта в почти ночном телепоказе на сцене Сопота появилось британское трио Christie. Их песни уже «шумели» в Европе, но того, что эти джинсовые волосатики перевернут наше представление о западной музыке, не ожидал никто.

Около 00.00 они «выстрелили» в публику своим суперхитом Yellow river, за ней последовали New York City и San Bernardino. Да и само поведение британцев было поразительным и неповторимым.

Неожиданным был и поющий басист Джеф Кристи, лидер группы и автор их песен. Ему под стать были гитарист Вик Элмес и барабанщик Майк Блэкли (их имена я узнал гораздо позже).

Их рок-шоу было столь драйвовым, что сопотский зал «стоял на ушах» и пришлось на бис ещё раз триумфально повторить Yellow River. Так состоялось моё первое уже не заочное, а «телеочное» знакомство с западной рок-музыкой.

Хотя сейчас, с высоты лет сегодняшних, вряд ли кто посчитает легкозвучных Christie рок-музыкой. Вспомнил я об этом потому, что так или иначе, но как-то, где-то и что-то из этой музыки оперативно или не очень (в зависимости от конкретных местных условий), но добиралось  и до нас. Хотя это, скорее, уже совсем о другом…

Так это случилось и со мной. Но начну издалека. С ростом  мастерства поп- и рок-музыкантов и серьёзного расширения моего музыкального горизонта, сначала пробудился, а позже стал вырисовываться  интерес даже и к совершенно, казалось бы, не самым популярным   музыкальным жанрам.  

К 1969 году, то есть к году моего главного повествования, я уже неплохо наслушался и полюбил ныне рок-нетленку: изысканные Beatles, лихие Rolling Stones, притягательные Kinks, гитарные Who, ритмичные Hollies, завораживающие Doors, утяжелённые Troggs, весёлые Monkees, многоголосые Beach Boys, мелодичные Tremeloes, задумчивые Lovin Spoonful, ангелоголосые Simon & Garfunkel, разноплановые Turtles, любимцы модов (это, кстати, британская молодёжная субкультура, сформировавшаяся в конце 1950-х) Small Faces, бирмингемцы Spencer Davis Group, хит-ливерпульцы Searchers.

А ведь, кроме них, в памяти всплывают также Move и Animals, Bluesbreakers и Shadows, Herman`s Hermits и Rascals, Dave Clark Five и Dave Dee, Dozy, Beaky, Mick & Tich, Byrds и Sam the Sham & Pharaos. Да  и это далеко не все… 

Вы спросите, как же при таких всепоглощающе накатывающихся  иноземных музыкальных поп- и рок-волнах я ухитрился слушать иную музыку и даже полюбить музыку академическую? А как могло быть иначе, если мои уши уже услышали столь необычные для поп-музыки битловские Yesterday, Eleanor Rigby или She`s leaving home? От них за версту тянуло чем-то иным.

И снова я вспоминаю…  В моём детстве музыка ещё не звучала «из каждого утюга». Из радиоточек в квартирах-новостройках доносилась лишь первая программа Центрального радио. На первом плане там было тотальное инфооболванивание материалами съездов, сводками с полей и о том «как космические корабли бороздят Большой театр». Музыка же всегда оставалась где-то позади.

Лишь изредка в праздничных концертах можно было услышать и запомнить мелодии балетных номеров или арии из опер в исполнении популярных вокалистов. До сих пор арии Фигаро, Хозе или Мефистофеля прочно ассоциируются у меня с Муслимом Магомаевым, а Каварадосси или Ленский – с Анатолием Соловьяненко. Дон Базилио в исполнении Бориса Штоколова или бетховенская «Шотландская застольная» с мощным басом  Бориса Гмыри навсегда отложились в памяти, став родными и близкими.

Со временем среди растущей коллекции пластинок появилась купленная братом коробка дисков с оперой Шарля Гуно «Фауст» – видимо, моя непреходящая любовь к «Хору солдат» берёт начало именно оттуда. 

Несколько раньше возникли Ave Maria в исполнении поразив­шего всех вундеркинда Робертино Лоретти или La donna mobile Лучано Паваротти. Но на нашем магнитофоне тогда всё еще царила поп-музыка и «зародыши» крепчающего западного рока. Вот, пожалуй, и всё...

Как ни странно, большинство классических мелодий загружались и застревали в памяти благодаря кино и «голубым экранам» телевизоров. Советские режиссёры любили разбавлять действие не только оригинальным саундтреком (часто написанным по академическим канонам), но и мастерскими  вкраплениями классики.

Навсегда со мной осталась пробирающая до костей музыка Сергея Прокофьева к «Александру Невскому» и «Ивану Грозному». Белогвардейский полковник в «Чапаеве» играл тогда ещё неведомую мне, но очаровательную «Лунную сонату» Бетховена. 

Сейчас в это трудно поверить, но триумфальный марш из «Аиды» Верди неразрывно связан у меня с гонками кораблей в «Волге-Волге». Оттуда же – удивительный «Музыкальный момент» Шуберта и уморительный пробег Игоря Ильинского под фрагмент из «Вильгельма Телля» Россини.

В лагерной комедии «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» пионеры-виртуозы на ходу исполняли «Сентиментальный вальс» Чайковского, а Викниксор (в лице Сергея  Юрского) пел «Рыцарский романс» Глинки в «Республике ШКИД».

На телеэкранах часто мелькали довоенные музыкальные комедии: «Музыкальная история» с Сергеем Лемешевым или «Антон Иванович сердится», где звучало всё подряд: от Баха и Генделя до Бизе, Римского-Корсакова и Бородина. И эта музыка оседала в сознании, исподволь готовя моё восприятие к чему-то более серьёзному и масштабному.

Неудивительно, что со временем от простого узнавания мелодий я перешёл к пониманию их размаха, невероятной глубины и многослойности.

Долгое время я воспринимал классику как набор этаких «хитов», популярных и легко запоминающихся мелодий.

Потом я стал узнавать и понимать инструменты, на которых они исполнялись. Вначале чаще всего это было просто звучание струнной группы (например, «Маленькая ночная серенада» Моцарта), потом солирующая скрипка («Чардаш» Монти) или флейта («Шутка» Баха), орган («Токката ре минор» того же Баха) или трубы («Неаполитанский танец» Чайковского из «Лебединого озера»). Ничего тогда я не знал о многих классических инструментах. И вряд ли мог тогда на слух отличить альт от виолончели, а барабаны от литавр. А о таких, как, например, «египетские  трубы»  (специально созданных для «Аиды» Верди), и слыхом не слыхивал. Но «Триумфальный марш» с их звучанием меня всегда завораживал. Просто хотелось встать и «снять шляпу»…  

Переход же лишь от узнавания знакомых мотивов  к осознанному погружению в классику не был для меня мгновенным, а постепенным осознанием. Это точно не было похоже на удар молнии.

Процесс моего «прозрения» шёл десятилетиями. И если символами  моего музыкального детства стали арии и мелодии из фильмов и праздничных концертов на ТВ, то точкой личной музыкальной зрелости стала музыка  Джона Лорда. С ней я познакомился в далёком 1970 году, когда впервые услышал Concerto for Group and Orchestra. Хотя тогда я ещё не знал, что это творение Лорда, а относил его к коллективному разуму Deep Purple.

Потом в моей жизни звучали и очаровывали другие его проекты. В 2010 году в Будапеште состоялась мировая премьера оркестровой версии его сюиты Sarabande, вероятно, итога его многогранного творчества. К этому моменту от студийной записи Лорд шёл долгих тридцать пять(!) лет, пройдя путь от рок-экспериментов конца 60-х ХХ века до масштабного академического полотна уже нового тысячелетия.

Удивительно, но в том же 2010 году мне посчастливилось насладиться музыкой Лорда на его живом концерте в Киеве. Так что и я шёл к встрече с ним ещё дольше, почти … сорок (!) лет. 

Слушая его «Хаммонд» в диалоге с оркестром, я вдруг поймал себя на мысли: круг для меня замкнулся. Те самые фрагменты классики, которые невероятными флюидами пробирались в мою голову через киноэкран или телеэфир, обрели здесь свою абсолютную форму и сложились в яркую картину. Это и была та самая многослойность и мощь, к которой меня исподволь готовили годы моих поисков, проб и ошибок. Наверное, именно в этом и заключается магия классики: она умеет ждать десятилетиями, пока ты, наконец, не дорастёшь до того, чтобы увидеть за отдельными деревьями тот самый бескрайний лес…